Лаборатория кинодокументалистики "АрхиКино"
 Лаборатория кинодокументалистики «АрхиКино» - это совместный проект Главного архивного управления города Москвы (Центрального аудиовизуального архива Главархива) и АНО «Эковидеофильм», объединивший режиссеров документального кино, киноведов, архивистов и историков для реализации программ сохранения, развития и продвижения искусства кинодокументалистики в современном мире. Лаборатория кинодокументалистики «АрхиКино» организует творческие встречи с выдающимися мастерами документального кино. Диалоговое пространство этих встреч позволит не только увидеть лучшие фильмы отечественной кинодокументалистики, но в ходе общения с авторами фильмов получить представления об их творчестве, уникальных возможностях и достижениях, методах и решениях. |
||||
26 февраля в 17-00 в актовом зале Главного архивного управления города Москвы (ул. Профсоюзная д. 80, (м. «Калужская») состоялась первая встреча с кинорежиссером Майей Меркель и демонстрация фильма
Фильм о трагической истории жизни и творчества одной из величайших русских балерин ХХ века – Ольги Спесивцевой состоит из 2-х частей, каждая по 60 минут (приблизительно). Он основан на фактах, документах, личной переписке Ольги Александровны с сестрой, на рассказах коллег, друзей, которые знали ее еще по первым годам работы в Мариинском театре, в труппе Дягилева, жизни в Париже, Лондоне, Нью-Йорке.
Судьба балерины драматична. После блестящего окончания Вагановского училища – ведущая танцовщица Мариинского театра. Неоднократно приглашалась Дягилевым в «Русские сезоны», танцевала во время английских и американских гастролей с Нижинским, Лифарем. В 1924 году эмигрировала во Францию, где сразу же стала прима-балериной парижской Гранд-Опера. В 1939 году уехала в Америку. Тяжкая болезнь заточила ее на 22 года в психиатрическую клинику. Позже, с помощью Долина и участия Александры Львовны Толстой – младшей дочери Льва Николаевича Толстого – поселилась на «Толстовской ферме», созданной Александрой Львовной для русских эмигрантов. Прожила там около 30 лет, скончалась в октябре 1991 года.
Сюжет «проходит» через страны, где она жила, танцевала, страдала – Россия, Англия, Франция, Америка. Сцены из жизни Толстовской фермы, психиатрической клиники, репортажные психологические зарисовки – парижские, лондонские, нью-йоркские, встречи в этих городах со звездами мирового балета, их эмоциональные вспоминания. Большинство из этих людей знали, любили Ольгу Спесивцеву, танцевали с ней, иные были «звездами» дягилевской труппы: английская балерина Алисия Маркова, французская – Иветт Шовире, премьеры Дягилева – Александра Данилова и Анатолий Вильтзак, премьер парижской Гранд-Опера и постоянный партнер Спесивцевой – Серж Перетти. Был нашим собеседником и князь Кирилл Владимирович Голицын, один из нынешних руководителей Толстовского фонда.
Роль автора, ведущей рассказчицы играет в картине известная драматическая актриса – Елена Соловей.
Приглашаем всех, кто любит и ценит документальное кино на следующий вечер. О времени его проведения будет объявлено в ближайшее время..
В этом году исполняется 90 лет с премьеры - великой, культовой «Жизели» Спесивцевой. Вадим Гаевский в нашумевшей книге "Дивертисмент" писал об этой «Жизели»: "Каждая поза поражает законченностью, плавной, печальной, почти что потусторонней и вместе с тем заостренной, неуспокоенной красотой, и можно лишь отдаленно представить себе всю магию ее танца. Она удлиняла и утончала танцевальную нить, и она же рвала ее, она вносила в безмолвное пение линий внезапный, иногда кричащий контраст, она строила танец на пластическом контрапункте. Этим умением до нее никто не владел. Это искусство у нее переняли танцовщицы последующих поколений". Из статьи Нины Аловерт Русский Базар №2(612) 10 - 16 января, 2008 Английский фильм 1959 года «Спящая балерина» Людовика Кеннеди посвящен Ольге Спесивцевой (1895, Ростов-на-Дону – 1991, Найак под Нью-Йорком). Я неоднократно писала на страницах нашей газеты о трагической судьбе этой великой балерины, которую так любил С.Дягилев. В фильме рассказывается биография балерины и приводятся слова знаменитого педагога Энрико Чекетти, которые любил повторять Дягилев: «В мире родилось яблоко, его разрезали надвое, одна половина стала Анной Павловой, другая — Ольгой Спесивцевой». И Дягилев добавлял: «Для меня Спесивцева — та сторона яблока, которая обращена к солнцу». Материал опубликован с разрешения автора и взят с сайта:
Третья грация Газета «Культура» №14 (7422) 8 - 14 апреля, 2004
85 лет назад, 30 марта 1919 года, на сцене Мариинского театра в Петрограде родилась Жизель, ставшая культовой для мирового балета ХХ века и оказавшая влияние на многих последующих исполнительниц этой роли. Такой Жизель станцевала восходящая звезда русского балета Ольга Спесивцева, балерина трагического дара и трагической судьбы. Она дебютировала в Мариинке в 1913 году, а уже через десять лет оставила петербургскую сцену навсегда, оказавшись на чужбине до конца своих дней. Как? Почему? "Экономический" ли, как она выражалась, вопрос тому виной, неустроенность и тревожная обстановка послереволюционного Петрограда? Смутная надежда построить свою жизнь как-то по-другому? Личные причины? Творческие мотивы? Или это была попытка бегства от самой себя? Весной 1924 года великая русская балерина Ольга Спесивцева покидала Петроград, призрачный город своей тревожной юности и недолгой славы. Вместе с матерью она уезжала на лечение в Италию, чтобы потом переехать в Париж, куда ее пригласил Руше, директор Гранд-Опера. Открытая машина везла их по петроградским улицам и набережным на Варшавский вокзал. Возможно, в глазах Ольги Александровны стояли слезы. А может быть, и нет. Мы этого не знаем, как не знаем многого, связанного с этой уникальной женщиной и выдающейся артисткой, в судьбе которой столько темных мест и неразгаданных загадок. Тому виной ее замкнутость и бесконечное внутреннее одиночество. Она могла молчать часами, не просто не разговаривать, но хранить молчание, оберегая свой внутренний мир от нежелательных посягательств. Она всегда была словно ограждена неким магическим кругом, в который так просто не войдешь, - призрачным кругом виллис, траурным кругом черных лебедей, округлыми очертаниями заколдованного озера, вглядываясь в которое, она видела то, чего не видели другие, - то ли начало жизни, то ли ее конец. И то, что ей доводилось увидеть в своих актерских прозрениях, пугало ее, робкую и впечатлительную от природы, вселяло мучительный страх, от которого невозможно было избавиться, сеяло тревогу, отталкивало и в то же время неудержимо влекло. Внешность Спесивцевой поражала с первого взгляда. В ней, волнующей и загадочной, причудливо переплетались французский севр и русский север, хотя она была донских корней и кровей и родилась в Ростове-на-Дону. Утонченные линии хрупкой фигуры дивной красоты, изящной, грациозной, совершенной, как фарфоровая статуэтка. Нежный, мечтательный облик, словно расцвеченный неяркими, неясными, размытыми акварелями красок северной природы. Тихая радость заплаканных глаз, словно освещавшая их изнутри. Прелестная матово-бледная кожа. Профиль камеи. Скорбный византийский лик. Опущенный долу трепетный взор, скрывающий глубоко запрятанные страсти. Мерцающий покой завьюженных лагун. Бледные петербургские сумерки. Вещие сны. Зыбкая грань мистической иллюзии, легкое дыхание потусторонности. Белый танец на темном фоне глобальных потрясений и трагических катаклизмов эпохи. И еще в ней было что-то экзотичное, нездешнее, напоминавшее о персидской миниатюре, какая-то пугливая грация газели. Недаром юному Дмитрию Шостаковичу при виде ее пришла на ум Шали, героиня рассказа Мопассана, девочка из Индокитая, с огромными глазами и строгими чертами продолговатого лица, исполненного тайн и несбыточных мечтаний.
 "В вас есть что-то от дьявола, Ольга Александровна", - сказал ей как-то собеседник. Странные, страшные слова, если вдуматься. Каплун довольно скоро исчез из жизни Спесивцевой - постоянство вообще ей было несвойственно. Но именно он помог ей эмигрировать, за что потом его постигли крупные неприятности. Позже, в начале тридцатых годов, он неожиданно появился в Париже. Говорили, для того, чтобы убить Ольгу. Не тогда ли ею овладела мания преследования? Про Каплуна и до этого ходили нехорошие слухи, к счастью, не подтвердившиеся, - якобы о его причастности к нелепой гибели молодой и очень талантливой балерины Лидии Ивановой. "О, кавалер умученных Жизелей", - восклицал его друг поэт Михаил Кузьмин. Но зачем было убивать Ольгу? Из ревности? Он мог сделать это еще в России. Или потому, что она отклонила его предложение работать на советскую разведку? А было ли вообще такое предложение? Трудно сказать. Вот еще одна тайна Спесивцевой. Судьба подарила ей долгую жизнь - почти век, несмотря на слабое здоровье, бледность и бесплотность. Она страдала бессонницей - или, наоборот, ночными кошмарами. "Измучилась и устала", " когда же буду жить по-человечески?", "сил мало", "так и не хватит меня", "полумертвой живешь" - подобными записями пестрит дневник великой балерины. Ее считали чахоточной. И не просто считали - врачи дважды определяли у нее туберкулез и советовали немедленно бросить балет и серьезно взяться за лечение. Именно эта болезнь очень быстро унесла ее отца, провинциального актера, когда Ольге было всего шесть лет. Тогда осиротевших детей решено было отдать в пансион при Доме ветеранов сцены в Петербурге, а потом - в Театральное училище. В списках Мариинской балетной труппы Ольга значилась как Спесивцева вторая (первой была ее старшая сестра Зинаида), но в историю балета она вошла как Спесивцева единственная и неподражаемая, а во многих ролях классического репертуара, преображенных ее гением, и прежде всего в Жизели, она осталась непревзойденной. Танцевать Жизель для нее означало танцевать жизнь. Она не "входила" в роль, скорее, процесс был обратным - находясь на сцене, балерина каждый раз творила себя из музыкального и танцевального материала. Ее танец становился страстной исповедью, подчас пугающей своей откровенностью. Спесивцева была мастером сложного психологического подтекста и - шире - подтекста культурного и этического. Не всем дано было уловить этот подтекст, но и неискушенный зритель чувствовал, что дело здесь не только во внешней красоте и совершенной технике артистки, а есть еще что-то, невыразимое, магнетическое, что заставляло следить за ней, не отрывая глаз, что делало Спесивцеву явлением. Она утверждала красоту как высшую ценность и оплакивала ее неизбежную гибель в этом жестоком, бесчеловечном мире. Пластическая кантилена движений и поз Спесивцевой была уникальной. Балерина парила над сценой подобно легкому облачку. Так парить - невысоко, но протяженно, так реять и таять, так плыть и петь всем телом умела только она. Всецело преданная театру, Ольга Александровна, по сути, не была театральным человеком в том смысле, что она не любила бывать на людях. Знакомясь с кем-то, она сперва стеснялась и от смущения начинала много говорить, но потом это проходило, и она становилась простой, непосредственной и дружелюбной. Неожиданные вспышки общительности сменялись у нее периодами глубокого погружения в себя. Она чуралась шумных сборищ, избегала близкого общения с коллегами вне сцены и репетиций. На первый взгляд могло показаться, что причиной тому ее гордыня, ее нелюдимость. Но она просто была непричастна ко всей этой жизненной суете. Равнодушная к успеху у публики, далекая от театральных интриг и сплетен, чуждая зависти и недоброжелательства, она пребывала в каком-то своем, особом мире, недоступном посторонним. Сорвать аплодисменты, сверкнуть лучезарной и обещающей улыбкой, эффектно выделиться, произвести фурор - это было не для нее. Она выходила на сцену, чтобы служить танцу, она приносила ему жертвы и отдавала всю себя без остатка. И потому так серьезно, так неулыбчиво было ее лицо, так страдальчески сведены брови, так мучительно опущены вниз уголки ее прелестного рта и полузакрыты глаза, что придавало ей сходство с античной трагической маской. Танцуя, она высвобождала свой мятущийся, страждущий дух от тяжких, порой невыносимых оков быта и бытия, а это уже совсем иное измерение. "Не смогу назвать другого в труппе 20-х годов, кто жил бы на сцене такой напряженной духовной жизнью, как Спесивцева", - вспоминал ее современник, известный историк балета Юрий Слонимский. "Духом, плачущим о своих границах", называл Спесивцеву прозорливый, чуткий, тонко чувствующий Волынский, и трудно подыскать более точное определение. За границей ее знали с 1916 года, когда она, сначала Дягилеву отказав, все-таки поехала с его труппой Русского балета в Париж, а затем в Америку, где танцевала с гениальным Вацлавом Нижинским и имела огромный успех. Ее последующая жизнь на Западе представляется сплошным мучением. Ей не доверяли, к ней относились настороженно - а как еще можно было относиться к "Красной Жизели"? - и считали чуть ли не советской шпионкой. Спесивцева оказалась не просто в эмиграции, но и в своего рода эмиграции внутренней, глухой и беспросветной. Бежать было некуда. Она не понимала и не принимала модернистского балета, ее не увлекали искания современных хореографов, она не хотела ничего знать, кроме классики. Внезапная смерть в Венеции обожавшего ее, несмотря на их споры и ссоры, и делавшего на нее основную ставку Дягилева, конечно же, подействовала на Спесивцеву угнетающе. Но вряд ли иное стечение обстоятельств могло что-либо изменить. Все ей было чуждо, все было пусто, если не сказать - враждебно. Иногда приходилось и лукавить. Чтобы не танцевать балет Джорджа Баланчина "Кошка", который она считала "слишком современным" - одни целлулоидные декорации чего стоили, - Спесивцева притворилась, что на репетиции подвернула ногу, и несколько дней сидела дома с повязкой и с болезненной гримасой на лице. Но что она могла поделать? Разорвать контракт, не выполнить обязательства, остаться совсем без работы? Возрождение классических спектаклей в таком виде, как бы ей хотелось, было невозможным. Ее любовь к большому балету оставалась неутоленной. Великое наследие было утеряно, высокий балеринский стиль уходил в прошлое. И Запад, где искусство балета все больше отдалялось от классики, в свою очередь до конца не понял ее, да и не мог понять, не мог во всей глубине постичь заветную тайну ее зачарованной, тоскующей, плачущей души. Для этого ей, возможно, надо было родиться в другое время. Несколько сезонов она занимала положение прима-балерины Гранд-Опера, танцуя с Сержем Лифарем, к которому, как говорят, была неравнодушна, а он пугался ее страсти и не отвечал ей взаимностью, потому что в любви предпочитал совершенно другое. Потом - поездки по разным странам, с разными, порой наспех собранными труппами, поездки, которые хочется назвать скитаниями. Она оставалась великой классической балериной, последней героиней балетного романтизма, а танцевать-то было нечего. Ни достойных ее ролей, ни - иногда - даже достойных ее подмостков. Частая смена климата, тяжелые переезды, нервные нагрузки отнимали последние силы. Ее мучили приступы невыразимой тоски и раздражения. Но даже не это было самым страшным. "Не от танцев помрешь, а оставишь их - и ничего не будет, и ты ничья", - читаем мы дневниковую запись Ольги Александровны, относящуюся к 1923 году. Ничья. Трагическое осознание собственной невостребованности - и это в расцвете таланта и мастерства! - роковой неприкаянности гения, волею судеб оказавшегося на стыке, на излете мировых художественных течений, - вот что мучило и жалило, вот что сводило с ума. И наконец, переполнившей чашу каплей стало известие о скоропостижной смерти героя ее последнего романа, богатого американца мистера Брауна, ради которого она переехала за океан. У Спесивцевой обострилась психическая болезнь, черты которой проступали и раньше, на долгие годы словно погрузившая ее в зачарованное царство, изолировав от жизненного течения. Думала ли она, посещая в период работы над образом Жизели клиники для душевнобольных, что сама станет их постоянной пациенткой? Что лишь на склоне лет ей удастся освободиться от навязчивой и гнетущей власти этого образа? Что мотивы "разорванного сознания", новаторски привнесенные ею в роль, сбудутся и воплотятся в действительности? Она сошла со сцены в безумие. Не парадокс ли - лишиться рассудка, чтобы сохранить себя! Но разве у нее был иной выход? Изменить своему предназначению, отказаться от своих идеалов, пойти на компромисс со временем, переступить положенный ей предел Спесивцева не могла. До конца своих дней Ольга Александровна оставалась замкнутой, молчаливой и одинокой. Она пыталась вернуться на родину, к сестре и брату. Не получилось. Беспомощная, лишенная опоры, всю жизнь в ней нуждавшаяся и ее не имевшая, она продолжала жить, терзаемая вечными страхами, кровавыми видениями революционных лет и мучительными личными переживаниями. Спесивцевой каким-то чудом удалось преодолеть душевное расстройство, она выздоровела, к ней вернулась память, она помнила рисунок всех исполненных ею партий и могла "станцевать" их руками, но снять с себя печать обреченности она была не в состоянии. Надвигалась нужда. Ее стали забывать. В старости Спесивцева часто посещала церковные службы - только там ее отпускала тоска. Когда она умерла, оказалось, что за ее могилой некому ухаживать. В каком неведомом трагическом мире витала ее душа? Какие запредельные тайны открывались ей? Жила ли она когда-нибудь реальной жизнью, она, "спящая балерина", "заколдованная волшебница"? Любила ли кого-нибудь по-настоящему? Была ли счастлива как женщина? Этого мы не узнаем никогда. Материал опубликован с разрешения автора и взят с сайта:
Жизнь по либретто (Ольга Спесивцева) Балет ad libitum, № 3 ( 8 ) 2007, сс. 24-27 Часто ли судьба танцовщицы совпадает с сюжетом ее излюбленного балета? Пожалуй, такие случаи уникальны. Один из таких редкостных примеров – Ольга Александровна Спесивцева. Романтический балет «Жизель», созданный Готье, Аданом, Перро и Мазилье словно обрисовал линию судьбы этой выдающейся русской балерины. Ее жизненный путь странным образом отразил суть близкого ее сердцу спектакля. Так же, как и юная пейзанка, Спесивцева была одержима танцем. В сценарии первого акта мама Жизели, видя безудержный танец своей дочери, предупреждала ненаглядное дитя: «А ведь это тебе очень вредно! Не только твое здоровье, может, и жизнь от того зависит!». И словно, откликаясь на эти слова, Ольга Александровна с грустью записывала в своем дневнике: «Не от танцев помрешь, а оставишь их – и ничего не будет…» [1] . Какой она была, эта избранница Терпсихоры, призванная к высшему служению? На фотографиях вас поразит ее камейное лицо, которое – с этими большими черными глазами в бархате ресниц, с этими почти бескровными губами, с этой тонкой чеканкой черт – скорее можно назвать ликом. Удивительно, но фамилия «Спесивцева» созвучна латинскому «species», что в переводе означает «образ». И как всякий образ, так и лик Спесивцевой неизбывно печален. Радостной улыбки балерины не сохранилось ни на одном из фотоснимков, только в передаче влюбленного в нее Волынского «Спесивцева вдруг улыбнется ртом и глазами, и какой-то неожиданный свет прольется по всему испано-цыганскому очарованию» [2]. «Гладкое темное платье, скромные блузки. Никаких украшающих безделушек», – так свидетельствовал о ее туалете Богданов-Березовский [3]. Казалось, балерина не хотела выделяться, привлекать к себе внимание. Но разве это было возможно с ее внешностью и ее талантом? Спесивцева обладала уникальными балетными данными. Изысканная лепка ее ног вызывала восхищение ценителей балета. Сфера «мягких развертывающихся батманов» была их излюбленной стихией. Растительные по своей природе, эти ноги завораживали кантиленой, связывающей па. Волынский писал: «Мягкий батман, медленно расцветающий, простирающийся в струе переливных темпов и, наконец, завершающийся ровною бестрепетною струною – это, в самом деле, величайшая красота в искусстве Спесивцевой» [4]. Ему вторил Слонимский: «Редкий дар Спесивцевой – непрерывная хореографическая мелодия развертывающихся ног. В этой области она знает только одну соперницу – Анну Павлову» [5]. Гибкий пуант ставил легкий аккорд в завершение плавной линии ног. Именно он оказывался необходимым выразительным штрихом в их пластике: «Овал подъема живет и волнуется. Он выгибается не во всю величину свою, чтобы танец на пальцах, прямых и вытянутых, скользящих вперед с минимальным реализмом, только касающихся пола, был по настоящему строг и легок» [6]. Так, девочке, родившейся в далеком от Петербурга Ростове-на-Дону, в семье артистов-гастролеров, суждено было войти в тройку ведущих балерин Серебряного века. Это они – три балетные грации века модерн – Анна Павлова, Тамара Карсавина и Ольга Спесивцева – стали не только легендами балетного мира, но и символами всей эпохи. Порознь и вместе они, окончив Петербургское театральное училище, танцевали классические балеты Петипа на Мариинской сцене и участвовали в новаторских постановках дягилевской антрепризы. Каждая из них прошла через роль Жизели. Но только Спесивцева, примерив на себя облик Жизели, не смогла расстаться с ним, унеся его с собою в жизнь. Ее судьба, как судьба героини балета, разделилась на два акта. Первый – бытие в стихии танца и любви, второй – уход в мир теней. Став пациенткой одной из американских клиник для душевнобольных, балерина оказалась заточенной, как в могильном склепе. Там она и пребывала целые десятилетия. Но образ танцующей Спесивцевой продолжал преследовать всякого, кто хоть раз видел балерину на сцене. Богданов-Березовский вспоминал: «<…> я усвоил танцевальный почерк Спесивцевой – тонкий и нервный, который я легко сразу различил бы среди других» [7].
Темные волосы, обрамляющие овал бледного лица, мягко спускаются по вискам, доходя почти до шеи. Эта прическа, придуманная Спесивцевой для Жизели, смотрится темным платом, покрывающим голову как будто исповедующейся девушки. Весь стан балерины, склоненный в скорбном арабеске, «дымно-легкий по виду» (Волынский), нельзя воспринять как плоть. Это лишь тень от нее. В костюме виллисы руки Спесивцевой кажутся двумя бесцветными паутинками, тянущимися из туманного фонарика-рукава. Густое облако тюника обволакивает дивной красоты ноги и выдает лишь перевязанную атласом стопу не больше крылышка виллисы. Но перед нами не только белый образ Жизели, а, если верить Волынскому, мировой «плачущий дух». И мы словно слышим немой вопрос, так тревожащий Спесивцеву: «Какими слезами плачет душа?» [8] Однако в натуре Спесивцевой крылось и демоническое начало. Инстинкты валькирии Мирты, той, что до смерти затанцовывает всех, кто попадется на ее пути, оживали в Спесивцевой как только она попадала в репетиционный класс. Только по внушению повелительницы виллис можно было так изнурять танцем и себя и своих учениц. По три часа в день, не выходя из балетного класса, балерина делала экзерсис у палки и на середине. Адажио, вращения, прыжки – все это повторялось бесконечно. Юная Нина Тихонова, изнемогавшая от «хореографических экзекуций», с восторгом наблюдала, как после таких нагрузок у ее наставницы всего лишь выбивалась черная прядь волос. Даже когда ее подопечные были не в силах продолжать урок, балерина не успокаивалась. «Она начинала, – пишет Тихонова, – показывать мне одно за другим знаменитые балеринские соло классического репертуара да еще с вариантами!» [9] «Инстинкты Мирты» чуть не извели и другую начинающую французскую танцовщицу Мари-Луиз Дидион. [1] Слонимский Ю. Чудесное было рядом с нами. Л., 1984. С. 116. Материал взят с сайта: |
||||
Спесивцеву любили многие. Любили до умопомрачения. Видеть ее хотя бы издали почитали за великое счастье. Для художника Владимира Дмитриева она была средоточием жизни. Валериан Богданов-Березовский, в ту пору студент консерватории, называл ее Stella montis - высокая звезда, позаимствовав выражение у Генриха Гейне, посвящал ей стихи и музыку. Да что влюбленные юноши - сам Аким Львович Волынский, маститый искусствовед, писатель и критик, эрудит, каких мало, почетный гражданин города Милана, из-за любви к Ольге Александровне в шестьдесят лет встал к балетному станку! Но всем многочисленным поклонникам, пылким и восторженным, всем долгим беседам об искусстве, всем картинам, стихам и романсам она предпочла роман с новой властью. Может быть, она думала, что железные объятия самые надежные? В рушившемся мире она могла чувствовать себя уверенно только рядом с победителем. Странный и трагический союз балерины и чекиста, наверное, не был случайным - ведь власть, даже самая кровавая и жестокая, нуждалась в красоте, а красота - в защите. Муж Спесивцевой - Борис Каплун, родной племянник Урицкого, друг всесильного Зиновьева и репетитор его детей, в двадцать пять лет ставший управляющим делами Петроградского Совета, слыл любителем искусств и балета в особенности. Надо отдать ему должное - он помогал многим литераторам, играя своеобразную роль спонсора петроградской богемы, приложил определенные усилия, чтобы воспрепятствовать закрытию Мариинского театра, где в благодарность за ним была закреплена особая ложа. Ему же принадлежала инициатива открытия первого в Петрограде крематория. И он частенько возил туда Спесивцеву, возил так, как возят в театр, на вечеринку или в модный ресторан. Это было что-то вроде ни на что не похожего развлечения. Свидетелем каких кошмарных танцев она становилась, наблюдая за происходящим в оконце гудящей печи? Для ее ли хрупких нервов и ранимой психики предназначались подобные зрелища? Забудьте, мадам. Легко сказать. В ней таилась и ее же сжигала, лишая покоя, воли и энергии, какая-то навязчивая страсть ко всему запредельному. Ее героини - Жизель, баядерка Никия, цыганка Эсмеральда, белый лебедь Одетта - несли в себе предчувствие беды и неминуемой катастрофы. Даже от улыбки ее Одиллии, с которой она легко, без усилий крутила знаменитые тридцать два фуэте в сцене на балу, исходили тревога и смутное ощущение опасности. От нее веяло демонизмом, как и от всего облика танцовщицы в черной пачке с огненными всполохами и алыми перьями на изящной головке, и особенно - от белого загробного видения ее Жизели.